Когда Фрост вышел из ресторана, падал довольно частый дождь. Капитан двинулся вспять по улице Урсулинок.

Дождь и холод.

Прежде чем уплатить по счету и отправиться восвояси, Фрост позвонил в центральный участок лейтенанту Абрамсону и попросил вернуть браунинг и нож, потому как обладатель упомянутых человекоубийственных предметов намеревается покинуть негостеприимный город и просит полицию сдержать свое честное, благородное, нерушимое слово.

Абрамсон удовлетворенно хмыкнул и согласился.

Туфли начинали-таки промокать, не выдерживая длительного странствия по мутным лужам. Откуда-то слышалась песенка “Bei mir bist du shon”

Фрост закурил.

Он ощущал знакомый прилив боевого задора, предчувствовал новое приключение, однако даже не гадал, какого оно будет свойства. Всего вернее, предложение Роджера Фарборна окажется малоприемлемым… Да только, в конце концов, хочешь не хочешь — а придется принимать…

Фрост подумал о Бесс. Она сейчас в Лондоне, в этом суматошном бюро телевизионных новостей. Возможно — по крайности, Фрост надеялся на это, — иногда вспоминает возлюбленного.

Сигарета догорела. Окурок описал длинную дугу и коротко зашипел, подхваченный потоками воды.

В зале для особо важных лиц капитана ожидали и позволили проникнуть внутрь без малейшей задержки. Мокрый как мышь, плохо выбритый, усталый и сонный Фрост уселся у стойки роскошного бара и заказал себе выпивку. Бесплатную. Все расходы, по словам служащего, относились на счет мистера Фарборна.

Фрост увидел полицейского офицера, забрал у того хромированный браунинг и герберовский нож, расписался в получении. Торжественно заверил: часом позже ноги его не будет в Новом Орлеане. Отныне и вовеки.